Память о былом

Вспоминая просторы той Нюксеницы, какой она была в тот далекий 1964 год, когда мне было 9 лет, невольно сжимается в груди. А просторов хватало. По Нюксенице не было никаких зарослей травы и за околицей тоже. И при этом не визжали бензокосилки, не надо было обращаться к властям, чтобы выкосили траву вдоль заросшей дороги или у какого-то учреждения. Всю траву выедал скот. Коровы, овцы, курицы и вредные козлухи, которые норовили забраться в чужой огород. За околицей косили телятам, кои еще были маленькие и находились дома и с намордником из колючек, чтобы не сосали молоко у мамок-коров, когда те придут с пасвы с полным выменем.
Еще не было улиц Пролетарская (там только стояла конюшня и пожарное депо) и Трудовая — около кладбища были гумна и колхозный огород с огурцами и репой, а там где сейчас дом Бушмановых-Малафеевских – кузница моего деда. На ручье плотина для воды, которая подавалась в свинарник и телятник.
За кладбищем было поле, и называлось это место «Семково». Дальше, где сейчас улица Культуры (второй участок) было поле с названием «Дворище». В этом поле колхозникам давали свои наделы (полосы).
Дальше место называлось «Чернеть», там было хозяйство МТС и улица без названия, позже ее назвали улицей Механизаторов.
Еще не было хлебозавода, на его месте была яма – колодец с чистой водой, которая по трубам стекала на ферму.
Не было улицы Мира. Частично строилась улица Нагорная и Полевая. Не было улицы Седякина, а было на этом месте болото.
Но был аэропорт! Тот старый, куда мы летом бегали смотреть на самолеты. Пикала азбукой Морзе в раскрытом окне радиостанция, пели птицы, трещали кузнечики, на траве сидели немногочисленные пассажиры.
Раньше люди были смелые, откровенные, вместе отмечали все советские праздники, широко, с гармошкой! И работали с душой, азартом, сильно, аж рубахи прели на плечах и отрывались рукава.
Ничего этого сейчас нет, есть только память о былом, далекое детство, юные мечты…
Можно ли заново пережить минувшее? Есть ли грань времени: «Когда оно началось и где ему конец?» — никто не знает, никто не может задержать время.
Уходил в историю обычный рабочий, зимний день. Перед сном отец взял фонарь и вышел на улицу посмотреть температуру. Возвращаясь, хлопнул дверями, которые уже успели примерзнуть, крякнув сказал: «Ну и морозина – 32 градуса, завтра трактор надо будет до обеда разогревать, чтобы сена привезти на ферму». Подойдя к численнику, посмотрел и сказал: «Вот, мать, а день-то прибывает, ты корову проверяла? Скоро должна отелиться». Мне стало радостно, скоро принесут домой маленького теленочка, место ему уже определено – за печкой. Но главное, будет молоко
своё, а то берем у соседей и для маленького поросенка, и для меня тоже (я так думаю) и для пирогов, и для самой моей любимой картовницы, приготовленной матерью в печи. Когда прибегаешь из школы, раздевшись, первым делом, взяв в руки печную заслонку, заглядываешь в печь. А там… картовница с румяной корочкой, суп в чугунке, топленое молоко к чаю, вкуснотища! А по праздникам пироги высокие, румяные, а запах! Ну а я на кровати, закрывшись наглухо одеялом, чтобы надышать тепла, засыпал.
Утром мать гремела чугунами, ведрами. Но старалась нас не разбудить до срока. А я уже проснулся и, навострив ухо, слушаю вологодское радио. Наконец оно замолчало, скрипнув зашуршало и сказало: «Говорит Нюксеница, ввиду понижения температуры, занятия в школе с 1-го по 8-й классы отменяются». Я вылетаю из кровати, умываюсь под рукомойником ледяной водой, убираю постель, быстро завтракаю, одеваюсь с печи в теплую одежду и бегу на улицу. По дороге мать, встретив меня, спросила: «Ты куда? – Да я к папе трактор заводить…!»
Около фермы на всю округу трещит пускач трактора, из трубы двигателя пошел легкий дымок, потом все быстрей и быстрей и, наконец, затарахтел во всю силу. Папа довольный, сняв рукавицу, показал большой палец. Около трактора стояли ведра, а под трактором, в ведре, горел огонек. «Принес шесть ведер кипятка, а из радиатора пришлось слить уже холодную – громко сказал отец – а затем еще шесть, вот и отогрел. Пошли на ферму, погреемся».
Ферма пахнула на меня не только теплом, но и силосом, прелой запаренной соломой, молоком и навозом. В котельной, где стоял большой круглый котел, у столика сидел дед Назар и пил чай из закопченного чайника — «Ну, Колька, чай будешь? – «Нет» – сказал я и помотал головой. В то время я пил только молоко. «Ну тогда ешь конфеты», — и выложил мне комок слипшихся конфет, которые продавались без фантиков. От этого я ну никак отказаться не мог и, прижавшись к теплому котлу, уминал конфеты.
Зашла бригадирша Мария, громком недовольным голосом спросила, почему бригада не забрала вчера дальний обзород с Обушихи и почему долго копаемся сегодня. Отец, оправдываясь, сказал, что вчера не успели, отемнали, а сегодня холодно и трактор едва завелся, пришлось греть огнем и таскать с фермы горячую воду. Обернувшись ко мне, сказал, что сегодня он меня не возьмет с собой, потому как некуда, нет места. Я сильно не обиделся, но настроение упало. Если бы не бригадирша, то, может, нашлось бы мне местечко в кабине – подумал я. Уже не замечая запахов, пошатался по ферме, погладил буренок, послушал голосистых доярок и направился на конюшню к дяде Мише.
Дядя Миша разносил лошадкам овес. Я попросил у него ведро с овсом и пошел кормить маленькую лошадку (жеребенка), а она никак не хотела есть овес. Подошла кобыла, сунула морду в ведро и захрупала. Я стал кормить ее с руки. Она осторожно, губами брала с ладони овес и смотрела на меня большими фиолетовыми глазами. А мне так хотелось погладить жеребенка и увести его в поводу домой. Я бы кормил его, ухаживал, а весной на нем бы стал кататься. Откуда мне было знать, учась в 3-м классе, что это не взрослая, объезженная лошадь, я думал, он будет для меня, как велосипед.
Дядя Миша уже закрывал конюшню, и я с ним пошел по улице к дому Валерки Березина. У Валерки разгружали привезенное с пожни сено. Валерка позвал на сеновал на помощь – волочить сено. Но мы больше баловались и мешали взрослым, поэтому вскоре нас оттуда выгнали. Мы решили идти кататься на почтовский угор. Бегом помчались к почте. Там было шумно от ребячьих криков. Сев на выброшенную кем-то картонку, мы с воплями индейцев ринулись вниз к складу продажи керосина. И так несколько раз, пока не надоело подниматься. Тут сверху увидели, что в магазин на Торговой площади привезли хлеб на лошадке, запряженной в сани с ящиком под хлеб. Управлял упряжкой Николай Малухин, молодой розовощекий парень. Разгрузившись и обернувшись к нам, сказал: «Хотите прокатиться! Сейчас, я подпишу бумажку о доставке хлеба и поедем». А мы так нанюхались запахами свежего горячего хлеба, что захотели есть. Стали собирать с лотка у окна магазина крошки. Насобирали две кучки, кашляя и давясь, с удовольствием съели.
Вышел дядя Коля. Мы встали на задок саней и, держась за хлебный ящик, поехали. Доехав до пекарни (она тогда находилась недалеко от речки Нюксеницы, там, где сейчас дом Евгения Фоминского), побежали обратно на Торговую. А там приехали две новые машины с надписью на капоте «ЗИС-5». Походили вокруг машины. Пахло бензином, свежей краской. Мимо проехал гусеничный трактор с деревянной, нагруженной мешками волокушей. Мы переглянулись с Валеркой, догнали и, прицепившись сзади волокуши, поехали, радуясь привалившему счастью. «Ух ты, законно» — сказал Валерка. Такое выражение у нас, пацанов, было тогда в ходу. Сейчас звучит по другому – «классно, клево, супер!». Трактор, не останавливаясь, проехал реку Сухону и, поднявшись на угор, остановился. Мы тихо, незаметно отошли в сторону, готовые к бегству, зная, что если тракторист нас заметит и догонит, то наши уши будут выкручены, а задницы надраны.
Спускаясь с заречного угора, увидели точно такой же трактор, едущий в обратном направлении. Снова догнали, сели сзади на доски волокуши и поехали обратно. Поравнявшись с «железным» магазином (он был там, где сейчас находится магазин «Радуга»)– так звали в народе хозяйственный магазин, спрыгнули, потому как озябли. В магазине топилась печка, пахло краской, железом и хомутами. Нагревшись, пошли на улицу к продуктовому магазину, надеясь снова насобирать крошек и поесть. Но нас ждало разочарование. На полке вовсю «гуляли» воробьи. Зашли в магазин, за прилавком была тетя Тоня. «Вы что это разгуливаете по морозу? Надо дома сидеть, раз занятия отменили», — пожурила она нас. А мы не смогли ей ничего ответить и она, улыбнувшись, подала нам по конфете. Довольные мы тут же их съели, а фантики бросили в печку.
Выйдя из магазина, решили: раз пошла такая гулянка, зайти еще и в промтоварный магазин, находящийся на втором этаже соседнего здания. По простонародью магазин «У Павлика». В магазине были немногочисленные покупатели, которые пришли больше языком почесать, а не покупки совершать. За прилавком дядя Павлик и его жена тетя Мария. К нам подошла тетя Лида, низенькая женщина, работающая в магазине истопником и техничкой, и стала расспрашивать, кто мы такие. Мы, не понимая ее кривоязычного говора (она очень плохо и невнятно выговаривала слова), кивали головами, пока до нас не дошло, что она спрашивает, ответили, чьи мы. Она посмотрела на меня и изрекла: «Мать тую-то, весь в отча!». Смеясь, опрометью выскочили из магазина, прокатившись на ногах по всей лестнице.
Выбежали на улицу. По дороге, в угор на улицу Первомайскую ехал колесный трактор с санями. Догнали, сели на полозья задка. Тракторист в кабине был не один, с пассажиром. Они были заняты разговорами и нас не заметили. Мы поехали по Нюксенице, минуя улицы, склады, пожарку. Проехали по мостику через бывшую мельницу. Она в то время была на месте нынешнего автомобильного моста через речку Нюксеница. Подъехали к столовой на улице Советской. Спрыгнули с саней, зашли в столовую. Вкусные запахи нас ошарашили, стало невмоготу от голода, а денег не было, зато на каждом столе лежал бесплатный черный хлеб. Составленный в наших головах план, увенчался успехом – в наших руках было по два кусочка вкуснейшего черного хлеба. Тут же у дверей мы его и съели.
А на улице снова соблазн – стояло несколько машин и тракторов с волокушами. Повезло прокатиться еще до промкомбината (он находился за маслозаводом) и обратно… Мы с Валеркой потеряли счет времени, поняли, что уже 19 часов вечера, когда возвращались к столовой. У клуба, по уличному репродуктору уже передавали последние известия. Я сказал Валерке, что дома, наверно, налупят. Да, сказал он, наверно.
У столовой увидели такую картину, от которой у обоих затряслись ноги. У крыльца стояли наши родители. Дядя Олёша влепил Валерке подзатыльник, взял за шиворот и поволок его домой по тракторной дороге. Тетя Маруся шла сзади. Я, зажмурив глаза, ждал той же участи, но отец сказал коротко: «Пошли!» и я поплелся за папой и мамой.
Прошли по лестнице, пешеходному мосту через речку Нюксеницу, где летом мы с ребятней ловили муляв. Я спросил у мамы: «Мама, а папа лупить будет?» — «А догони, и спроси» — сказала она, и показала рукой на папу. Он быстро шел впереди, не разговаривая с нами, это говорило о том, что он очень сильно расстроен. Миновали улицу Первомайскую, подошли к дому. Дома отец велел матери накормить меня. Я, выпив поллитровку молока, с “чечулей” сахару и съев дежурную картовницу, поплелся на свою кровать, и вот тут-то и проявилась папина соль моего, очень насыщенного приключениями дня. Иначе, а иначе я бы и не запомнил этот морозный зимний день и не воспроизвел бы его в своей памяти.
Николай Бородин Апрель 2019 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *